Детство

Открыл старые альбомы с фотографиями и понял, что про многих людей на фотографиях уже некому рассказать. Постараюсь рассказать хоть что-то про тех, кого знаю.

Мы жили на Арбате, дом стоял в Кречетниковском переулке, хотя почтовый адрес звучал так – улица Чайковского, д. 6/15, кв. 61, телефон Д-5-46-79. Звоните. Четвертый этаж, кухня и столовая окнами в переулок, две спальни с южной стороны – во двор. Квартирка маленькая и тесная, кухня, как длинный пенал, газовая колонка, крошечный коридор. Вот и сам дом, слева, пристроен к угловому дому. Наши окна третье и четвертое от торца дома.

А это вид со стороны улицы Чайковского, мы уже уехали, вовсю идет строительство Калининского проспекта, в начале которого стоял роддом им. Грауэрмана, в котором я родился. Мы долго не уезжали, стройка шла вовсю, забивали сваи, ревели бульдозеры, в моей спальне по ночам светил прожектор, который стоял на конце стрелы башенного крана. Котлован уже давно вырыли под первую книжку (так называли дома на Калининском), а родители все выбирали квартиру. Ездили, смотрели, все, в основном, на западе, в хрущобах. Но все было не то, то санузел совмещенный, то планировка плохая. В итоге мы оказались в Сетуни, практически на той же улице, но на 15 километров дальше от центра. Там и застряли. Обменяться было невозможно – метро не было и не планировалось из-за подземных коммуникаций к даче Брежнева – мимо нас по Вяземской регулярно носились ЗИЛы с Чайками в сторону Заречья.

Когда я родился мне выдали медицинский паспорт ребенка.

Из документа следует, что вес был 3500, а рост – 50 см. Пока томился в роддоме прибавил всего 20 грамм. Видимо преходящая лихорадка помешала. Родители – инженер и аспирант с высшим образованием – здоровы. Документ выдан роддомом номер 7.

Если верить дневнику наблюдений, то ребенок так и не научился сидеть и, тем более, говорить. Страница в обозначением 12 докладывает, что его и не кормили.

Логику нумерации понять трудно. Почему она стартовала с цифры 11?

Страница 13 сообщает, что за месяц я набрал 850 грамм. А в три прибавил 3 кило и 10 см роста. Потом, судя по всему рост прекратился. Посмотрел интернет – пишут, что прибавка в килограмм во второй и третий месяц бывает. И это неплохо.

Далее пустота, заполнены только данные о прививках.

Советская медицина три раза колола мне БЦЖ, как родился, и сделала прививку против оспы в три месяца. Как я понимаю, особенно не спрашивали согласия родителей. Больше из паспорта почерпнуть нечего, кроме рекомендации гулять на свежем воздухе и не отлучать от груди летом, даже если ребенку исполнился год

Мои первые фотоснимки были сделаны в этом доме 20 августа 1950 года, через три месяца после рождения. Скорее всего на фотоаппарат “Зоркий”, который хранится у меня до сих пор.

Сначала я побывал на руках у папы, Давида Элкуновича. Потом у мамы, Анны Петровны, значит снимал папа, хотя, наверняка выдержку и диафрагму ставила мама, да и пленку заряжала тоже она. У нее руки росли из правильного места. Вышивала, вязала, сама делала ремонт, правда, не особенно любила готовить и не водила машину. Тогда и машины были в редкость, а девушки за рулем вообще не встречались.

В 1950 году, когда я родился, маме по паспорту было 26 лет, а по правде она была на три года старше – 21-й год рождения она в паспорте превратила в 24-й. И стала на один год моложе папы.

У меня уже были погремушки, правда висели они не надо мной, как сейчас вешают, а сбоку.

Вот как далеко шагнула педагогическая мысль за каких-то 70 лет. Судя по фото, я все время улыбался. Мой внук Александр Павлович в этом возрасте тоже все время улыбался, Павел Андреевич так его и называл – мистер Улыбка.

Мама вышла на работу, когда мне исполнилось три месяца. Декретный отпуск тогда был существенно короче.

Вторая фотосессия случилась еще через три месяца, мне уже было полгода.

Уверенно сижу, уверенно держу попугая за хвост. Медицина того времени разрешала детям сидеть, чем я с удовольствием пользовался. Снимки пересвечены, наверняка снимали в спальне с окнами на юг. Осталось посмотреть, в какой выходной день, в ноябре 1950-го было яркое солнце. И такой день нашелся – 26 ноября.

После обязательных съемок в голом виде наступил черед продемонстрировать, что у ребенка есть во что одеться.

Отвлечемся от костюма моряка, хотя, честно говоря, такого модного прикида у меня больше никогда не было:). Внимательно смотрим на рубашку (фото слева). Микки Маус. Советский Союз, 1950 год. Откуда??? Единственное объяснение нашлось в книге воспоминаний моего отца.

“Нам очень помогал дядя Морис, который уехал из Любаря в Америку в 1914 году. Это был очень способный юноша, но так не нашедший себя в Америке. Он испробовал многие специальности, потом у него была небольшая аптека. Был он холостяком и умер в пансионе. После его смерти дядя Борис получил все его достояние – четыреста долларов. Всю жизнь дядя Морис помогал родителям, сестре (моей маме) и дяде Борису. Помощь была небольшой , но в 1933 году она спасла нам жизнь. Я имею ввиду голодомор на Украине”.

Из тех немногих вещей, которые к нам в дом попали из Америки я помню свитер и ярко-красный галстук с желтыми ананасами. Оказалось, что был еще и Микки Маус.

На этих фото я на руках у Анютки, дочери сестры моей бабушки, Ксении Порфирьевны. По правильному Анютка была моей тетей, но тетей я звал ее мать – тетю Лиду.

Почему ее звали Анюткой, а ее мать – Лидкой? По материнской линии почти все мои родственники вышли из деревни Голянка Орловской губернии, а там традиционно детское имя прилипало накрепко и долго не менялось с годами. И эти уменьшительные суффиксы не воспринимались как пренебрежительно-уничижительные. Сколько себя помню во всех своих детских поездках на Голянку – все время слышал – Шурка, Дуська, Володяка. Конечно, мою прабабушку, Анну Емельяновну, никто не звал Анька. Но ей и было за восемьдесят.

Модный показ завершается еще одним элементом моего гардероба.

Неплохая коллекция детской одежды образца осень-весна 1950-51 годов.

Летом 51-го года мой дед, Петр Степанович, снял под Москвой дачу. Своей не было. Скорее всего, это была ведомственная дача от Министерства заготовок, где дед тогда работал. На снимках ему 55 лет. Выглядит старше. Намного.

Про газоны тогда никто и не думал, просто росла трава по пояс. На мне все тот же костюмчик моряка. Видимо взяли на вырост, как обычно. Но сверху вязанная кофточка. Прибавились кудри. На коленях у деда Танюха, моя двоюродная сестра образца января 1951 года. Рядом Анютка. Она тогда жила с нами.

Дед попал под машину в том же году – шел с работы рано утром, при Сталине была мода работать до трех-четырех утра, в его режиме. Водителя самосвала так и не нашли, в больнице у деда отказали почки и все. По тогдашней традиции в газете Московская Правда 26 августа 1951 года опубликовали некролог, на последней странице, рядом с объявлениями о разводе, гвоздях и опилках. Особенно странно в наше время выглядят объявления о разводе, с указанием полного набора персональных данных.

Еще я побывал на руках у дяди отца, Бориса Петровича Баренберга, который в 1959 году помог нам с бабушкой устроиться на отдых в Юрмале. Бабушка, Ксения Порфирьевна, на фото ей пятьдесят лет, была малограмотной.

Закончила три класса в школе на Голянке, читала по слогам. Но это ей не мешало, когда мы жили на улице Чайковского, дружить с соседкой сверху, вдовой старого большевика, Сабиной Владимировной Рабей. Сабина Владимировна дарила мне книжки, одна – “О чем рассказывают марки” – была даже с дарственной надписью автора Рудольфа Бершадского – Молодому Старику от молодого старика. Сабина Владимировна знала языки и слушала “Голоса”, близко наклонившись к большому ламповому приемнику “Фестиваль” – она очень плохо видела, да и “Голоса” слушать нужно было тихо. Приемник трещал, подвывал, стрелка бегала от Амстердама к Берлину, а я стоял рядом и ничего не понимал.

Ее сын Владимир был скрипачом в первом составе Квартета имени Бородина, потом играл в оркестре Рудольфа Баршая. Стал доктором искусствоведения, профессором кафедры истории и теории исполнительского искусства Московской консерватории, профессором скрипки Российской Академии музыки имени Гнесиных. Если бы не он, то меня бы отдали в музыкальную школу. По непонятным причинам в нашем туалете под потолком было маленькое окно, которое выходило на лестничную площадку. А в ванной комнате было окно, тоже под потолком, которое выходило в туалет. А я любил петь в ванной, причем пел громко, резким голосом с металлическим оттенком. Видимо он меня услышал, когда шел к себе на пятый этаж. Его совет – не надо мучать ребенка – спас меня от музыки и открыл дорогу к изучению английского языка. Англичанку посоветовала Сабина Владимировна. Для таких дам существует не мной придуманный термин – божий одуванчик. Она точно была из бывших, так как в шестидесятом году ей было около семидесяти. Она ходила к нам года полтора. Мне было откровенно скучно, так как слова, которые мы учили, я запомнил быстро, а применить эти знания было негде – во дворе на английском никто не разговаривал. И тут батюшка очень удачно в газете “Вечерняя Москва” прочел, что недалеко от нашего дома открывается английская спецшкола. И я пошел туда в пятый класс.

Кроме тех, о ком уже рассказал, на дачу приезжала и Мария Федоровна, мама Танюхи и жена моего дяди Коли. Очевидно, что она была там, не сама же Танюха туда припылила, в свои полгода?

В руках у меня листок каштана, чем он меня заинтересовал – непонятно.

Если сравнить насыщенность игрушками моего детства с детством моих внуков, то можно смело признать, что внуки далеко впереди.

Пластмассовых игрушек тогда было мало. Совок – железный, машина – деревянная. Кстати, наличие песка прямо под ногами и отсутствие песочницы подсказывает, что дача, скорее всего была по Казанской дороге. Еще в моем распоряжении был зонтик и казенная ручная лошадь в яблоках. Для социализации, модный термин в устах молодых и современных родителей, приглашались соседские дети. Правда, лучше бы без них. Девочка так вообще, просто героиня фильма ужасов.

В конце дачной темы покажем просто хорошее фото Анютки.

Следующая фотосессия случилась в декабре 1951 и январе 1952. В полтора года я был тепло одет даже в фотостудии.

Кудри не трогали с рождения. Странный предмет в руках идентифицировать не могу. А вот рев, который я устроил в московском зоопарке, как мне кажется, помню с тех еще пор. С полутора лет. И мини-лошадь жалко, как же она устала от такого рева. Я же не единственный был такой. Зачем меня в полтора года потащили в зоопарк – я не знаю. И почему со мной не посоветовались? Что там зимой делать? Да и мороженое вряд ли бы купили.

Время шло, я рос, года в три состоялась домашняя фотосессия, которая получилась заметно интереснее парадных, постановочных снимков в фотоателье. Снимались в спальне, в той самой, где потом мне светил прожектор в окно. Это мы с бабушкой.

Потом добавился и батюшка. Вид у него строгий и значительный. Затем ребенку дали сложную задачу, для пятого класса, он задумался, а, когда не получилось найти решение, то разревелся.:)

Наступила зима 53-54 г.г.

Снимали явно дома, в шубе и шапке. Судя по всему, до прогулки. С улицы я возвращался весь в снегу, с вспотевшей головой и красными щеками.

Мы сидим с бабушкой на санках и это единственная фотография нашего двора, которая у меня осталась. Хотя нет, нашел еще одну, все тот же столб, все тот же двор, все те же варежки на резинках, только вместо бабушки – Ленка Владимирова, родители дружили с ее родителями и пытались нас подружить.

Внутри нашего двора был какой-то одноэтажный дом технического назначения, типа бойлерной, в его торец мы упирались, когда выходили из подъезда, рядом, параллельно ему стоял пятиэтажный дом с коридорной системой. Ты поднимался по лестнице с одного конца дома и попадал в коридор, который тянулся до его другого конца, а справа и слева были двери комнат, как у Высоцкого в “Балладе о детстве”:

“Все жили вровень, скромно так —
Система коридорная:
На тридцать восемь комнаток —
Всего одна уборная.”

Там жил Вадька из нашей школы №64, в которую я ходил с первого по четвертый класс, она была в нашем дворе. Но до школы еще далеко.

Между этим одноэтажным домом и пятиэтажкой был садик за забором. И в этот садик с первого этажа пятиэтажки вдоль дома спускалась внешняя открытая лестница. Говорили, что там жил художник. За садиком были гаражи. Что там было – непонятно. Личных машин не было, практически, может мотоциклы или картошку хранили? Перед забором была детская площадка с песочницей три на три метра. Я измерил, так как научился ее перепрыгивать. Когда уже был постарше. В итоге допрыгался – растянул ногу. По крышам этих гаражей мы бегали, когда играли в казаки-разбойники. Вообще, к играм и гулянию во дворе тогда было совсем другое отношение. Бабушка меня пасла в совсем нежном возрасте, а потом все, вышел на улицу и пропал. И вечные крики бабушек из окон – Витя, сколько раз тебе говорить, иди домой. Имя – любое.

А зачем уходить? Только начали играть в города. Каждый нарисовал круг – свой город, нужно, бросая ножик в землю, пройти от своего города к тому, который хочешь завоевать. Ножик должен в землю вонзиться. Кидаешь росписью, чтобы ножик сделал оборот, прежде, чем в землю воткнуться. Удалось, делаешь шаг к ножу. И кидаешь дальше, и ты все ближе к чужому городу. Если твой нож воткнулся в чужой город – ты победил. Некоторые, у кого были напильники, в теплые дни рисовали свои города на асфальте. До них добраться было трудно, нужно, чтобы асфальт был разогретым и чтобы у тебя был тоже напильник. Легкий ножик в асфальт не втыкался. Или в вышибалы. Или обнаружили бочку с варом, а его можно жевать, как жвачку. Когда особенно везло, можно было завернуть фотопленку в фольгу из под шоколада, в серебряную бумажку, как тогда говорили, поджечь ее и забросить дымовуху кому-нибудь в форточку на первом этаже. Если были спички, то их можно было использовать в двух вариантах. Сложный. Заходишь в подъезд, аккуратно размачиваешь побелку на стене, переносишь ее на конец спички, а головку поджигаешь. Потом бросок вверх и спичка должна приклеиться и догореть, оставляя черный след на потолке. Очень сложно. Можно и попроще. Два болта скручиваются гайкой. Между ними то, что удалось соскоблить с головок спичек. Бросаешь вверх, если конструкция падает шляпкой вниз на асфальт, получается мини-взрыв. Про карбид лучше не начинать. Самодельные деревянные самокаты на подшипниках, обруч, который нужно гонять, направляя и придерживая хитро изогнутой проволокой – кочергой.

Остальные, простые игры, типа штандара, хали-хало, пряток, крестиков-ноликов, классиков описывать не буду. В итоге, получается, что в наше время игр для детей было не меньше, чем в магазине Гугла. Но до этих игр нужно дорасти.

В три года все-таки попали в фотоателье.

Что можно сказать про фото? Морская тематика меня не покидает, хотя в семье ни одного моряка не было. Туфли на перепоночках, белые носочки, пай-мальчик.

В четыре года набор приемов не изменился. Взгляд в никуда, типа мечтательно-задумчивый,

или радостная улыбка. Вот что может радовать ребенка в фотостудии? Обещание дать машинку поиграть или порисовать? Медведь-ветеран постановочных съемок?

Ну и апофеоз – в октябре 1954 года приехала в гости двоюродная сестра из Ульяновска, Танюха.

Красотка с бантом и причесанный мальчуган в белоснежной рубашке с манжетами. Идиллия. Придется немного разрушить стереотипы. Лет в пять я уже читал. Обычно лежа на полу, нет, не на паркете, на ковре. Или на диване. И не любил, когда меня отрывали. А красивые девочки любят, когда на них обращают внимание. И с ними играют. Поэтому я кидался в нее подушкой, она в меня, подушек было много, так что, пока приходила бабушка, мы уже успевали разгромить комнату. Не верьте парадным фотографиям.

Год 55-ый пропущен. В этом году я болел. Сначала меня пытались вылечить дома. Пришел доктор, прописал уколы, но меня не смогли оторвать от холодильника. Лучше не становилось и я загремел в больницу. Воспоминания неприятные и отрывистые. Приемный покой, в котором меня обкорнали под ноль. Машинка не столько стригла, сколько вырывала волосы клоками. Стригли в холодной ванной, обложенной белым кафелем. Потом палата, кровать была отгорожена от остальных простынями. Чем-то кололи, в итоге вылечили. Помню, как меня забирали – деревянное крыльцо зеленого цвета в три ступеньки с крышей над головой. Как раз за два дня до Дня рождения.

А на шестилетие опять пошли в фотостудию. Единственное отличие – я подрос, поэтому машинку дали побольше.

Перед школой меня тоже сфотографировали. Все то же самое, правда, ухо, видимо, сильно оттопыривалось, пришлось его придерживать рукой.

Про школу напишу дальше.